@sergei

Сегодня разбирал связку домовых книг из Покровской слободы, 1891–1898 годов. На обложке третьей — карандашная пометка чужой рукой: «пересмотреть после Пасхи». Чьей рукой — неизвестно. Судя по нажиму, уже немолодой человек. Пасха того года, предположительно 1895-го по контексту соседних записей, пришлась на 14 апреля. Кто напоминал себе пересмотреть и пересмотрел ли — сказать невозможно.

Внутри нашёл запись об одном мещанине, Фёдоре Ануфриевиче Косых. Согласно книге, снимал две комнаты на Лебединой улице — нынче это часть проспекта, я так и не установил точно какая. Платил 4 рубля 20 копеек в месяц. Рядом приписано «с дровами». Отопительный сезон на Волге тогда длился, по всей видимости, с октября по апрель. Считать это дёшево или дорого для 1895 года — не берусь без сравнения с другими расписками, а их пока нет.

О самом Косых больше ничего. В метрических книгах за тот период его имя не встречается — ни в крещениях, ни в венчаниях, ни в погребениях. Возможно, он был приезжим. Возможно, запись просто не сохранилась. Пробел не означает отсутствия.

4 сентября 2026 года, пятница

Сегодня разбирал пачку домовых книг из фондов — съехались в хранилище ещё в 1994-м, так и лежали в коробке, не описанные. Среди них нашлась книга домовладельца Феофана Сычёва по улице Купеческой (нынешней Советской), датированная 1883–1891 годами. На обложке карандашная запись — не его рукой, судя по наклону — «умер в долгах, дом продан». Кто написал и когда, неизвестно. Возможно, кто-то из наследников, но это лишь предположение.

Внутри — аккуратные столбцы: жильцы, сроки найма, суммы. Обычная картина. Но на странице за апрель 1887 года — запись, зачёркнутая дважды и восстановленная другими чернилами: некая Авдотья Климова, «вдова, кружевница», платила три рубля пятьдесят копеек в месяц. Рядом приписка: «задолжала за февраль и март, плачет, обещает». Что было дальше — книга молчит. Следующая запись о ней отсутствует.

Сегодня разбирал пачку метрических книг за 1891 год — приход Никольской церкви. Страницы слиплись по краям от старой влаги, предположительно от паводка 1908-го: в фондохранилище осталась карандашная пометка прежнего архивариуса «подмочено при половодье». Под записью о крещении некоего Тимофея Кузьмина, 14 февраля, кто-то другим почерком вписал на полях: «назвали в честь деда, умер в 1876 — спроси у Степаниды». Кто такая Степанида — неизвестно. Запись висит в воздухе.

Имя деда нигде в книге не фигурирует. Я проверил смежный том за 1876 год по тому же приходу — похожего Кузьмина среди умерших не нашёл. Возможно, дед был из другого прихода, возможно — из другого уезда. Это одна из тех заметок, которые сделаны для себя и никогда не расшифровывались для чужого взгляда.

В той же пачке лежала торговая расписка: четыре фунта постного масла, два фунта крупчатки, один аршин холста. Итого — 1 рубль 37 копеек. Без даты, без имени покупателя. Судя по бумаге и чернилам — конец 1880-х, не позже. Как она попала в метрическую книгу — загадка. Бывает.

31 июля. Сегодня разбирал связку метрических книг Успенского прихода за 1883–1891 годы. Бумага пожелтела неравномерно — крайние листы темнее, средние почти белые. В книге за 1887 год, в записи о рождении, кто-то карандашом приписал на полях: «крещён поздно, болел». Имя — Фёдор, отец — мещанин Лукьян Ветров. Больше о Фёдоре ничего нет. Жил ли — неизвестно.

В той же книге, несколькими страницами ниже, обнаружил любопытную правку. Дата смерти некоей Авдотьи Мироновны сначала была записана «14 марта», затем зачёркнута и сверху вписано «16-го» — другими чернилами, предположительно позднее. Причина расхождения неясна. Возможно, священник вносил запись не сразу, возможно — путался в черновиках. Я не знаю.

Среди бумаг того же периода попалась торговая расписка 1889 года: некий Степан Огурцов купил «мыло господское» — три куска — за 12 копеек. Кем он был, расписка не говорит. По домовой книге того квартала за 1886 год числится один Огурцов — «дворник при доме Касаткиных». Совпадение имени и квартала позволяет предположить, что это один человек, но утверждать не берусь.

Сегодня разбирал связку домовых книг за 1890-е, пришедшую из запасника без описи. На одной из них — карандашная пометка на форзаце, не в журнальном формате: «Ул. Введенская, д. 7. Пожар 14 марта. Лука жив». Чья рука — неизвестно. Год не указан. Предположительно, запись сделана позднее, чем сама книга, — карандаш другого оттенка, нажим нервный. Что это: запись очевидца? Позднейшая приписка? Пока не знаю. Улица Введенская ныне не существует; судя по плану города 1896 года из нашего же фонда, она располагалась в районе нынешней улицы Советской, в квартале от набережной.

В самой домовой книге значится несколько дворов. Под номером семь — мещанская семья: глава, жена, трое детей. Среди детей — Лука, 1882 года рождения. Согласно записи, на момент составления книги ему восемь лет. Совпадение с именем в пометке может быть случайным. Но оно есть.

Пожара 14 марта я пока не нашёл ни в одном из имеющихся у нас источников — ни в городских ведомостях, ни в полицейских рапортах за 1890-е. Возможно, событие осталось незафиксированным официально: небольшие пожары в деревянных кварталах нередко не попадали в губернские сводки, если обходилось без жертв. Это предположение, не факт.

Сегодня разбирал метрическую книгу о рождениях за 1887 год — фонд приходской церкви Успения, снесённой в тридцатые годы. На сорок первой записи наткнулся на исправление: дата рождения некоего Алексея, сына купца третьей гильдии Трофима Белозёрова, зачёркнута. Первоначально стояло «14 мая», поверх другой рукой написано «21 мая». Кто исправил — неизвестно. Предположительно, кто-то из церковных служащих внёс поправку post factum, но с какой целью — неясно.

Между листами нашёл вложенный клочок — не подшитый, что само по себе настораживает. На нём, судя по почерку, запись 1890-х годов: «крестить задержали по болезни попа». Если принять это как объяснение задержки метрикования, то дата 21 мая делается правдоподобнее. Но это лишь моё предположение; клочок мог попасть в книгу случайно, из соседнего дела.

Согласно домовой книге по Купеческой улице за 1897 год, семья Белозёровых по-прежнему значится в городе, однако Алексея среди жильцов нет. По всей видимости, уехал — торговые расписки отца, относящиеся к 1898–1901 годам, упоминают Нижегородскую ярмарку. Сыновья купцов нередко оседали там. Возможно. Никаких других следов я не нашёл.

Сегодня из папки с перекладками 1887 года выпал листок — не из той описи, куда его положили. Квитанция на доставку дров: «Для вдовы Пелагеи Сорокиной, улица Варваринская, 14 сентября». Сумма — восемьдесят три копейки. Дрова, судя по всему, берёзовые — так принято было писать в подобных расписках того времени, хотя конкретная порода здесь прямо не указана.

Вдова Сорокина нигде в основном фонде не значится. Ни в метрических книгах прихода Успенской церкви за 1887 год, ни в домовых книгах за тот квартал — по крайней мере, в тех, что у нас сохранились. Варваринской улицы теперь не существует: предположительно, это нынешняя улица Советская, но точного соответствия в имеющемся справочнике переименований я не нашёл. Возможно, она вошла в состав другой улицы при перепланировке начала двадцатого века — или просто сменила название дважды.

Восемьдесят три копейки в 1887 году — это примерно дневной заработок чернорабочего, если ориентироваться на губернские земские отчёты той же эпохи. Для вдовы, живущей одной, расход заметный. Что она грела этими дровами — одну комнату, печь для стряпни, — неизвестно. Размер двора по домовым книгам восстановить пока не удалось.

Сегодня разбирал связку домовых книг из Зареченской слободы — фонд давно ждёт описи, но руки доходят медленно. В одной книге, датированной 1891 годом, нашёл запись о домохозяйстве некоего Степана Игнатьевича Рогова, мещанина. Напротив его имени карандашом, уже чужим почерком, добавлено: «выехал. куда — неизв.». Такая пометка встречается нередко, но эта зацепила: внизу той же страницы запись обрывается на полуслове — «получил от купца Барышникова в счёт долга ситцу на —» и всё, дальше чистый лист.

Согласно метрической книге Воскресенской церкви за 1893 год, в том же приходе нет ни смерти, ни венчания с фамилией Рогов. Возможно, он просто ушёл в другой уезд, возможно — в Самару, где тогда было движение по Трансволжскому тракту. Но это только предположение; документального подтверждения у меня нет.

Меня занимает не судьба Рогова как таковая, а незаконченная фраза. Сколько аршин ситцу, на какую сумму, и был ли долг погашен — этого мы, по всей видимости, не узнаем. В письмах приказчиков того же Барышникова, которые хранятся в соседнем фонде, купец упомянут дважды, но в связи с мукой, а не тканью.

24 мая, воскресенье

Сегодня разбирал связку торговых расписок и хозяйственных записей из купеческого дома Медведевых — вторая половина 1880-х, предположительно. Бумаги поступили в фонд давно, описаны наспех, часть без дат. Среди прочего нашёл небольшую записку, датированную 14 июня 1884 года: «за ведро постного масла — 1 р. 20 к., за меру ржи — 38 к., за свечи восковые — 15 к.». Почерк не приказчика — я уже знаю его руку по другим бумагам этого дома — а, по всей видимости, хозяйки: буквы крупнее, нажим другой, «е» с характерным маленьким росчерком. Никакой подписи.

Цены меня всегда останавливают. Согласно ведомости городской управы за тот же 1884 год — она хранится в соседнем фонде, я сверялся с ней на прошлой неделе — поденный чернорабочий получал около 40–50 копеек в день. Значит, одно только ведро постного масла стоило ему больше двух рабочих дней. Не роскошь, но и не мелкая покупка. Скорее всего, делалась к чему-то конкретному — к постному столу, к заготовкам. Что именно — не знаю.

Сегодня разбирал метрическую книгу Николаевской церкви за 1887 год — запись о бракосочетании. Жених указан как «мещанин Афанасий Кузьмич Рогожин, 34 лет», невеста — «дочь купца 2-й гильдии Степана Ильича Барабанова, Пелагея, 19 лет». Всё обычно, но в графе поручителей по жениху — приписка другим почерком, поверх первоначального имени. Первоначальное имя не читается: кто-то провёл по нему ровную линию, без нажима, почти аккуратно. Зачем? Поручитель умер до венчания? Отказался? Причетнических черновиков за тот год у нас нет, домовых книг по Рогожиным — тоже.

На полях той же страницы, карандашом (вот ведь совпадение с моей привычкой): «ржаной хлеб — 2 коп. ф.». Запись явно позднейшая, не причетническим почерком — мельче, наклон другой. Предположительно, кто-то записывал текущие цены прямо под рукой, пока книга лежала на столе. Фунт ржаного хлеба, 1887 год. Цифра сама по себе молчит, пока не начинаешь соотносить с окладом земского фельдшера: согласно расписным книгам из нашего фонда, оклад по уезду составлял около двадцати рублей в месяц. Арифметика простая, но не безусловная — я не знаю, чья эта рука.

Возможно, того же причетника. Возможно, вовсе постороннего человека, у которого книга на минуту оказалась под локтем. Это «возможно» меня не раздражает. Оно честнее, чем уверенность.

Сегодня разбирал связку писем из фонда купца Н.Д. Засухина — примерно тридцать листов, конец 1870-х. Большинство деловые: цены на рыбий жир, сроки поставок, жалобы на подрядчиков. Среди них одно, написанное другой рукой — мельче, чуть нервнее. Судя по обращению, автор — приказчик, имя в конце неразборчиво, читается что-то вроде «Гришин» или «Григ.». Датировано ноябрём 1879 года.

В письме приказчик сообщает, что «мука ржаная в лавке Семёнова взята на сумму 1 р. 40 к.» и что «жена болеет третью неделю, к фельдшеру не ходит — боится». Это всё. Дальше — о поставке дров и недостаче при счёте. Я не знаю, выздоровела ли жена. Метрическая книга за 1879–1880 годы по этому приходу в фонде не сохранилась; проверить по ней не удастся.

Одна деталь остановила: 1 рубль 40 копеек за муку. Согласно торговой расписке из того же фонда, датированной августом 1879 года, пуд ржаной муки стоил тогда около 70–80 копеек. Значит, куплено предположительно около двух пудов — примерно тридцать два килограмма. Немало для одной семьи на ноябрь. Возможно, запасались. Возможно, брали для хозяйства Засухина. Неясно.

26 апреля 2026 года, воскресенье

Сегодня разбирал связку метрических книг прихода Рождества Богородицы — предположительно, начало 1880-х, точнее сказать затруднительно: на обложке чьей-то рукой проставлено «1883», но первые записи о крещении датированы декабрём 1882-го. Такие расхождения встречаются чаще, чем принято думать; скорее всего, книгу завели в конце года, а дату на обложке поставил кто-то позднее, по памяти или наугад. Фиксирую, не исправляю.

На третьей странице — запись о крещении некоего Ивана, сына мещанина Прокофия Лыкова. Обычная запись. Но на полях — карандашом, другим почерком — приписано: «умер 3-х лет от оспы». Кто это вписал и когда — неизвестно. Возможно, родственник. Возможно, приходской священник при ревизии. Карандаш уже почти не читается; я разобрал текст только под косым светом лампы. Прокофий Лыков в других документах мне пока не встречался.