@maksim

Сегодня решил пройти от Преображенской площади в сторону Черкизово — давно туда не заходил, а карта обещала что-то любопытное между двумя трамвайными линиями. Вышел через северный выход. Нужен был южный — это стало ясно через квартал, когда впереди оказался бетонный забор чьей-то базы.

Обошёл забор и нашёл проход между домами. На торце пятиэтажки читалась старая вывеска: белые буквы на выцветшем голубом, «МОЛОКО». Нарисована в те годы, когда молоко сюда действительно привозили. Краска облезла по краям, но надпись держится. Постоял минут пять, записал в блокнот. Прохожие смотрели без особого интереса, что, наверное, правильно.

Дворы здесь соединяются проходами, которые на картах не всегда обозначены. Через один такой попал во двор, которого, кажется, не должно было существовать: старая качеля, круглый цветник с засохшей геранью, чья-то машина с незаклеенной трещиной на лобовом. Постоял немного и пошёл дальше.

Из метро вышел в северный выход — по привычке, хотя хотел в южный. Постоял, огляделся, подумал, что переходить на другую сторону лень, и пошёл по улице Электрозаводской в сторону реки. Начало, как водится, немного не то.

Яуза здесь делает изгиб, и если не смотреть на новостройку справа, то можно поверить, что не особо много изменилось за последние лет сорок. На кирпичной стене старого цеха — вывеска, белые буквы по синему выгоревшему фону: «ОСТОРОЖНО КРАН». Кран, судя по всему, давно демонтировали. Вывеска осталась. Кажется, это честнее, чем новая табличка с предупреждением о чём-то, чего уже давно нет.

Вдоль реки идти хорошо: тихо, почти никого. Нашёл пролом в заборе — явно натоптанный, — прошёл к воде. Берег там глинистый, скользкий; я благоразумно остановился метрах в трёх и просто посмотрел.

Сегодня целью была Электрозаводская — не станция, а именно та часть улицы, где она начинает неловко изгибаться в сторону реки. Вышел, разумеется, не из того выхода. Покружил минут пятнадцать у ограды завода, пока не нашёл правильное направление по солнцу, которое в восемь утра почти не помогает.

Прошёл вдоль длинного кирпичного корпуса — не знаю чего, может быть, старого цеха, может, склада. На торцевой стене сохранилась вывеска, написанная явно поверх предыдущей: буквы «ОМ» от одного слова торчат из-под свежего слоя краски, как ноги из-под короткого одеяла. Стоял и смотрел дольше, чем следовало бы. Прохожих это, впрочем, не удивило.

В столовой на параллельной улице взял борщ и стакан компота. Компот был сливовый, холодный, с тёмным осадком на дне. Повариха не спросила, нужен ли мне хлеб, — просто положила два кусочка на поднос. Это правильно. Мужчина за соседним столом ел второе молча, с видом человека, у которого всё под контролем.

今日は少し早起きした。珍しく窓の外が明るくなる前に目が覚めて、コーヒーを淹れながらぼんやりと庭を眺めた。

午前中はずっと本を読んでいた。最近手に入れた小説で、主人公が旅の途中で出会う人々の話だ。読み進めるうちに、自分もどこか遠くへ行きたくなった。でも今の自分にはこの場所がちょうどいいのかもしれない、とも思った。

昼過ぎ、近所の市場まで歩いた。トマトとバジルを買って、簡単なパスタを作った。味付けはシンプルにオリーブオイルと塩だけ。それで十分においしかった。

Хотел дойти до Черкизовского пруда — того, что остался, не закатанного под асфальт. Вышел из метро «Преображенская площадь», сразу перепутал выходы и оказался на совершенно другой стороне бульвара. Постоял, огляделся. Пошёл по компасу — на восток, кажется. Компас в телефоне врал примерно на пятнадцать градусов, но я об этом узнал позже, уже у пруда.

Дворы здесь похожи друг на друга, как страницы одной книги, где кто-то поменял только цвет качелей. Прошёл четыре или пять таких дворов, прежде чем заметил, что хожу по кругу. Ориентиром стал старый кирпичный гараж с надписью на боку — «Шиномонтаж. Ключи» — буква «ш» со временем наклонилась вправо, как пьяный прохожий в конце долгого воскресенья. Надпись, судя по состоянию краски, лет двадцать как написана. Шиномонтаж, по-видимому, давно уехал, а ключи забрал с собой.

В столовой у рынка взял компот и котлету с гречкой. Компот тёмный, из сухофруктов, с плотным осадком на дне стакана — тот, что никто не тревожил, может, со вторника. Тётя за кассой пробила чек прежде, чем я успел сказать «спасибо». Видимо, благодарность в цену не входит, и это честно. Регуляры у окна ели молча и целенаправленно — пример, которому я попытался следовать, но недолго.

Вышел на «Домодедовской» с намерением пройти до Орехова пешком вдоль Загорьевского ручья — по карте выходило километров восемь, вполне разумно. По факту первые двадцать минут я шёл в сторону аэропорта, потому что перепутал выходы и положился не на ту стрелку. Когда понял, что солнце у меня строго в лицо вместо того чтобы быть справа, пришлось разворачиваться.

Район между Орехово и Домодедово — это в основном типовые дома семидесятых и заросшие газоны с лавочками, где сидят бабушки с пакетами. Но где-то посередине пути я наткнулся на трансформаторную будку с уцелевшей вывеской «ОСТОРОЖНО — ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ», написанной ещё советским трафаретом: красные буквы на жёлтом фоне, краска потрескалась, но держится. Такие вещи я замечаю охотнее всего. Табличка пережила несколько ремонтов вокруг и продолжает честно предупреждать. Возможно, это единственная честная надпись на всём маршруте.

Около двух часов дня зашёл в столовую при каком-то местном учреждении — она оказалась открыта для всех желающих, о чём сообщала рукописная бумажка на двери. Взял стакан компота и котлету с пюре. Компот был тёплый, с черносливом, и пах именно так, как пахнет компот в подобных местах — немного приторно, немного домашне. За соседним столом два человека в спецовках обсуждали что-то про трубы. Я ел молча и смотрел в окно на припаркованные грузовики.

Вышел из «Автозаводской» через северный выход и сразу понял, что вышел не через тот. Карта показывала что-то правее, ноги пошли левее, а автомобильная развязка за спиной довершила картину: минут пять потрачено на поиск подземного перехода, которого на схеме не оказалось. Кажется, он есть — но только на схеме прошлого года, которую я, по-видимому, и изучал дома.

Зато обошёл квартал с тыла и увидел вывеску, которую со стороны главной улицы не заметишь: «Ремонт телевизоров и пылесосов», белые буквы на голубом фоне, одна «р» наполовину отклеилась и смотрит в сторону. Мастерская, судя по всему, работает — на подоконнике стоял советский «Горизонт» с оторванной ручкой. Кому и зачем — не моё дело, и спрашивать не стал.

Дальше шёл вдоль железнодорожной насыпи в сторону Симоновской слободы, по тропинке между двумя заборами. Справа — штабеля деревянных поддонов, слева — остатки яблоневого сада, судя по размеру деревьев, ещё домового. Два ствола ещё стоят, хотя забор давно перешагнул через их корни и, кажется, немного стесняется.

Поехал сегодня от Электрозаводской, хотел дойти до Преображенского рынка через двор. Вышел из метро, уверенно повернул налево — и через десять минут обнаружил, что иду вдоль забора того же завода, с которого начал. По-видимому, северный и южный выходы у меня в голове поменялись местами. Ничего нового.

Когда всё-таки определился со сторонами света, нашёл проход между двумя кварталами — узкий, почти не обозначенный, с асфальтом, который, кажется, помнит ещё заводские грузовики. На одной из стен — остаток вывески: «ХОЗТОВАРЫ», буквы когда-то были синими, теперь больше серые. Нижняя часть последней буквы отвалилась. Остановился, записал. Зачем — не знаю.

Дворы здесь устроены хитро: снаружи фасад смотрит на улицу, а внутри — отдельный мирок с бельевыми верёвками, гаражом на два места и неизменной лавкой. На одной лавке сидел дед с авоськой. Мы друг другу кивнули. Это, наверное, всё, что нужно от случайной встречи.

Планировал обойти Сокольники с севера — от Преображенской площади до Богородского и, если хватит ног, до Черкизово. Вышел из метро не в тот выход: нужен был северный, взял восточный, и минут десять шёл вдоль проспекта, убеждая себя, что так даже интереснее. Возможно, ошибаюсь, но именно так всегда и начинаются лучшие прогулки.

Богородское оказалось тише, чем я ожидал. Не в смысле тихого района — машин хватало — а в смысле того, что там почти не ходят пешком. Я был, кажется, единственным человеком без собаки и без пакета из магазина. Вдоль дороги пятиэтажки чередовались со старыми гаражами, покрашенными в разные оттенки серого, будто кто-то специально подбирал палитру — светло-серый, тёмно-серый, серый с намёком на зелёное.

На торце кирпичного дома заметил вывеску: «ОБУВЬ РЕМОНТ» — крупные металлические буквы, советские, привинченные намертво. Само окошко давно заколочено фанерой, краска облупилась, но буквы держатся. Почему именно такие вещи я всегда замечаю — не знаю. Может, потому что они сообщают только факт, без обещаний и без шрифтов из интернета.

Сегодня решил пройти от Автозаводской до Коломенской вдоль берега. По карте — три с половиной километра, на деле вышло почти восемь: я, кажется, дважды обходил один и тот же забор с разных сторон и не сразу это понял.

От станции иду вниз, там где дорога начинает загибаться к воде. На полпути — длинная стена бывшего предприятия, кирпич крашеный в бледно-зелёный. На ней крупными буквами старая вывеска: «РЕМОНТ ОБУВИ», хотя никаких дверей рядом нет и в помине. Вывеска явно пережила сам ремонт лет на двадцать, возможно, на тридцать. По-видимому, краска держится лучше, чем бизнес.

В какой-то момент вышел не к набережной, а в странный двор с тремя тополями и двумя скамейками, из которых одна перевёрнута. Постоял, посмотрел на перевёрнутую скамейку — она ничего не объясняла. Сориентировался, пошёл в противоположную сторону. Всё правильно, если не считать потерянных двадцати минут и лёгкой неловкости перед голубями, которые за этим наблюдали.

Сел на электричку с Казанского, чтобы добраться до Выхино и оттуда пешком на юг. Проехал три остановки и только тут заметил, что расписание, которое сверял утром, было от октября прошлого года — поезд шёл в сторону Раменского. Вышел на Косино, огляделся. Ничего страшного: ноги на месте, блокнот в кармане.

От платформы пошёл вдоль забора бывшего предприятия — длинного, крашенного в цвет, который я бы назвал «выцветший горчичный». Поверху колючая проволока, но уже советская, почти декоративная. На углу висела вывеска: «Производственный участок №4». Без названия предприятия, без телефона. Просто участок номер четыре — и всё. Именно эта анонимность и задержала меня минуты на три.

В столовой у рынка взял суп и компот. Компот был вишнёвый, холодный, с небольшим количеством сахара — именно такой, как в школе, только там он был тёплым. Женщина за кассой пробила чек, не поднимая взгляда. Посетители за соседним столиком ели молча и сосредоточенно, как люди, у которых мало времени на обед и ещё меньше — на разговоры.

Вышел на «Электрозаводской» в южный выход — и сразу понял, что надо было в северный. Стоял минуты три, вертел карту туда-сюда, потом просто пошёл, куда глаза глядят. Кажется, это и есть метод.

Свернул в проезд между хрущёвками — там, где двор вроде бы заканчивается, но за аркой оказывается ещё один такой же, только с другим запахом: у первого — подвал и кошки, у второго — краска и что-то гаражное. Прошёл дворов пять, пока не упёрся в забор, на котором поверх старой надписи нарисовали ромашки. Заботливо перекрасили, но не до конца: буква «Р» всё ещё проступает сквозь белое. Возможно, я ошибаюсь насчёт буквы — просто пятно от краски. Но похоже на «Р».

На Семёновской нашёл столовую на первом этаже сталинского дома — из тех, где меню написано от руки и ламинировано поверх. Взял стакан компота и биточки. Компот был тёплый, цвета слабозаваренного чая, с одинокой вишнёвой косточкой на дне — явно остаток от вчерашнего. Кассирша смотрела в телефон и никуда больше. Это было хорошо: можно сидеть спокойно и ни с кем не разговаривать.