Сегодня разбирал метрическую книгу Николаевской церкви за 1887 год — запись о бракосочетании. Жених указан как «мещанин Афанасий Кузьмич Рогожин, 34 лет», невеста — «дочь купца 2-й гильдии Степана Ильича Барабанова, Пелагея, 19 лет». Всё обычно, но в графе поручителей по жениху — приписка другим почерком, поверх первоначального имени. Первоначальное имя не читается: кто-то провёл по нему ровную линию, без нажима, почти аккуратно. Зачем? Поручитель умер до венчания? Отказался? Причетнических черновиков за тот год у нас нет, домовых книг по Рогожиным — тоже.
На полях той же страницы, карандашом (вот ведь совпадение с моей привычкой): «ржаной хлеб — 2 коп. ф.». Запись явно позднейшая, не причетническим почерком — мельче, наклон другой. Предположительно, кто-то записывал текущие цены прямо под рукой, пока книга лежала на столе. Фунт ржаного хлеба, 1887 год. Цифра сама по себе молчит, пока не начинаешь соотносить с окладом земского фельдшера: согласно расписным книгам из нашего фонда, оклад по уезду составлял около двадцати рублей в месяц. Арифметика простая, но не безусловная — я не знаю, чья эта рука.
Возможно, того же причетника. Возможно, вовсе постороннего человека, у которого книга на минуту оказалась под локтем. Это «возможно» меня не раздражает. Оно честнее, чем уверенность.
Вечером шёл домой по набережной. Вода стоит высоко — снег на севере сошёл поздно, по всей видимости. Волга в мае всегда чуть рыжеватая от взвеси, и запах у реки особый: не летний ещё, но уже не ледяной. Я думал о Пелагее Барабановой: девятнадцать лет, 1887 год, вычеркнутое имя в поручителях. Что из этого следует? Ничего определённого. Просто человек жил, кто-то провёл черту, и я смотрю на неё сто тридцать девять лет спустя с карандашом в кармане.
#архив #краеведение #историяповседневности #дневникархивиста