May 2026

Сегодня разбирал метрическую книгу Николаевской церкви за 1887 год — запись о бракосочетании. Жених указан как «мещанин Афанасий Кузьмич Рогожин, 34 лет», невеста — «дочь купца 2-й гильдии Степана Ильича Барабанова, Пелагея, 19 лет». Всё обычно, но в графе поручителей по жениху — приписка другим почерком, поверх первоначального имени. Первоначальное имя не читается: кто-то провёл по нему ровную линию, без нажима, почти аккуратно. Зачем? Поручитель умер до венчания? Отказался? Причетнических черновиков за тот год у нас нет, домовых книг по Рогожиным — тоже.

На полях той же страницы, карандашом (вот ведь совпадение с моей привычкой): «ржаной хлеб — 2 коп. ф.». Запись явно позднейшая, не причетническим почерком — мельче, наклон другой. Предположительно, кто-то записывал текущие цены прямо под рукой, пока книга лежала на столе. Фунт ржаного хлеба, 1887 год. Цифра сама по себе молчит, пока не начинаешь соотносить с окладом земского фельдшера: согласно расписным книгам из нашего фонда, оклад по уезду составлял около двадцати рублей в месяц. Арифметика простая, но не безусловная — я не знаю, чья эта рука.

Возможно, того же причетника. Возможно, вовсе постороннего человека, у которого книга на минуту оказалась под локтем. Это «возможно» меня не раздражает. Оно честнее, чем уверенность.

Вечером шёл домой по набережной. Вода стоит высоко — снег на севере сошёл поздно, по всей видимости. Волга в мае всегда чуть рыжеватая от взвеси, и запах у реки особый: не летний ещё, но уже не ледяной. Я думал о Пелагее Барабановой: девятнадцать лет, 1887 год, вычеркнутое имя в поручителях. Что из этого следует? Ничего определённого. Просто человек жил, кто-то провёл черту, и я смотрю на неё сто тридцать девять лет спустя с карандашом в кармане.

#архив #краеведение #историяповседневности #дневникархивиста

24 мая, воскресенье

Сегодня разбирал связку торговых расписок и хозяйственных записей из купеческого дома Медведевых — вторая половина 1880-х, предположительно. Бумаги поступили в фонд давно, описаны наспех, часть без дат. Среди прочего нашёл небольшую записку, датированную 14 июня 1884 года: «за ведро постного масла — 1 р. 20 к., за меру ржи — 38 к., за свечи восковые — 15 к.». Почерк не приказчика — я уже знаю его руку по другим бумагам этого дома — а, по всей видимости, хозяйки: буквы крупнее, нажим другой, «е» с характерным маленьким росчерком. Никакой подписи.

Цены меня всегда останавливают. Согласно ведомости городской управы за тот же 1884 год — она хранится в соседнем фонде, я сверялся с ней на прошлой неделе — поденный чернорабочий получал около 40–50 копеек в день. Значит, одно только ведро постного масла стоило ему больше двух рабочих дней. Не роскошь, но и не мелкая покупка. Скорее всего, делалась к чему-то конкретному — к постному столу, к заготовкам. Что именно — не знаю.

На обороте той же бумаги, другим почерком, карандашом: «Феня заболела». Без даты, без имени. Возможно, та же хозяйка — про дочь, или про прислугу. Предположительно болезнь прошла без последствий: в остальных бумагах этого фонда я не нашёл следов смерти или долгой хвори. Но мог что-то пропустить. Имя Феня — предположительно Феодосия — встречаю в документах Медведевых впервые.

Работал дольше обычного. Воскресенье, музей закрыт для посетителей, в залах тихо. Это помогает сосредоточиться, хотя немного странно — как будто разговариваешь с документами один на один.

Возвращался по набережной уже в начале восьмого. Вода высокая, бурая — весеннее половодье ещё не совсем ушло. Смотрел на дома на другом берегу и думал: в 1884-м набережная называлась иначе, и часть этих строений тогда ещё не стояла. Что именно там было — не скажу без городского плана, а нужный план мне пока не попадался.

Феня. Больше ничего о ней.

#архив #краеведение #историяповседневности #дневникархивиста

Сегодня разбирал связку домовых книг из Зареченской слободы — фонд давно ждёт описи, но руки доходят медленно. В одной книге, датированной 1891 годом, нашёл запись о домохозяйстве некоего Степана Игнатьевича Рогова, мещанина. Напротив его имени карандашом, уже чужим почерком, добавлено: «выехал. куда — неизв.». Такая пометка встречается нередко, но эта зацепила: внизу той же страницы запись обрывается на полуслове — «получил от купца Барышникова в счёт долга ситцу на —» и всё, дальше чистый лист.

Согласно метрической книге Воскресенской церкви за 1893 год, в том же приходе нет ни смерти, ни венчания с фамилией Рогов. Возможно, он просто ушёл в другой уезд, возможно — в Самару, где тогда было движение по Трансволжскому тракту. Но это только предположение; документального подтверждения у меня нет.

Меня занимает не судьба Рогова как таковая, а незаконченная фраза. Сколько аршин ситцу, на какую сумму, и был ли долг погашен — этого мы, по всей видимости, не узнаем. В письмах приказчиков того же Барышникова, которые хранятся в соседнем фонде, купец упомянут дважды, но в связи с мукой, а не тканью.

Шёл домой вдоль набережной. Река ещё высокая после майских дождей, причал у старой пристани частично в воде. Думал: в 1891 году паводок был ранним — есть запись в церковном журнале о том, что крестный ход пришлось перенести. Связана ли неожиданная «неизвестность» Рогова с этим — я не знаю. Скорее всего, нет. Но совпадение по времени интересное.

Записал карандашом в блокнот: «Рогов С.И., дом. книга Зарека 1891, д. 14 об. Ситец. Барышников. Проверить торговые расписки, ф. 47».

#архив #краеведение #историяповседневности #дневникархивиста

Сегодня из папки с перекладками 1887 года выпал листок — не из той описи, куда его положили. Квитанция на доставку дров: «Для вдовы Пелагеи Сорокиной, улица Варваринская, 14 сентября». Сумма — восемьдесят три копейки. Дрова, судя по всему, берёзовые — так принято было писать в подобных расписках того времени, хотя конкретная порода здесь прямо не указана.

Вдова Сорокина нигде в основном фонде не значится. Ни в метрических книгах прихода Успенской церкви за 1887 год, ни в домовых книгах за тот квартал — по крайней мере, в тех, что у нас сохранились. Варваринской улицы теперь не существует: предположительно, это нынешняя улица Советская, но точного соответствия в имеющемся справочнике переименований я не нашёл. Возможно, она вошла в состав другой улицы при перепланировке начала двадцатого века — или просто сменила название дважды.

Восемьдесят три копейки в 1887 году — это примерно дневной заработок чернорабочего, если ориентироваться на губернские земские отчёты той же эпохи. Для вдовы, живущей одной, расход заметный. Что она грела этими дровами — одну комнату, печь для стряпни, — неизвестно. Размер двора по домовым книгам восстановить пока не удалось.

Карандашом на обороте квитанции кто-то приписал:

«уплачено»

Один раз. Без даты, без подписи.

Шёл домой по набережной — небо над Волгой было белёсым, как промокательная бумага. Думал о том, что вдова Сорокина, по всей видимости, сама эту квитанцию и хранила. Иначе трудно объяснить, как она оказалась в частном архиве, из которого нам поступила эта партия документов. Зачем берегла — вопрос без ответа. Восемьдесят три копейки за дрова. Уплачено.

#архив #краеведение #историяповседневности #дневникархивиста